в общем, уложила себя спасть вчера в начале третьего. вроде прям вот всё, сейчас лягу и вырублюсь. вырубилась-то да. но тут внезапно мне как приснится - то ли черт опять какой, то ли домовой. в общем, во сне я решила, что это домовой. у меня кровать высокая, и вот он якобы стоит возле нее, только макушку видно, и за руку меня держит, причем держит очень крепко. ни вниз не тянет, ни дергает, ни трясет, просто все крепче и крепче сжимает мне руку. мне жутко. я думаю, надо че-то делать. прогнать его надо. а от страха в бошке всякая срань. вспомнила только слово "прочь", и начинаю ему говорить мол "уйдии прочььь", а он не уходит и все за руку держит. ок, понимаю, что хорошо бы приорнуть. а голос-то в пятках. в общем, просыпаюсь я от стремного своего хрипа - единственное, на что я была способна видимо. ну и, когда проснулась, у кровати никого не было. а руку отлежала очень.

Сначала в бездну свалился стул,
потом — упала кровать,
потом — мой стол. Я его столкнул
сам. Не хочу скрывать.
Потом — учебник «Родная речь»,
фото, где вся моя семья.
Потом четыре стены и печь.
Остались пальто и я.
Прощай, дорогая. Сними кольцо,
выпиши вестник мод.
И можешь плюнуть тому в лицо,
кто место мое займет.
ИБ

Причина и следствие

Сейчас один ребёнок лет десяти вошёл в кафе и сел за столик. Официантка подошла к нему.
- Сколько стоит шоколадное мороженое с орешками? – спросил мальчик.
- Пятьдесят центов, - ответила женщина.
Мальчик вытащил руку из кармана и пересчитал монетки.
- Сколько стоит простое мороженое, без ничего? – спросил ребёнок.
Некоторые посетители ожидали за столиками, официантка начала выражать недовольство:
- Двадцать пять центов, - бросила коротко в ответ.
Мальчик опять пересчитал монетки.
- Хочу простое мороженое, - решил он.
Официантка принесла мороженое, бросила на стол счёт и удалилась. Ребёнок закончил есть мороженое, оплатил в кассе счёт и ушёл. Когда официантка вернулась убирать стол, у неё стал комок в горле, когда она увидела, что рядом с пустой вазочкой лежали аккуратно сложенные монетки, двадцать пять центов – её чаевые.

Никогда не делай выводов о человеке, пока не узнаешь причины его поступков.

shame on me(

Викторина Я не участвую в войне, война участвует во мне Мой результат: 6 правильных ответов из 15. (пройти эту викторину)

Счастье — это когда тебя любят просто так. Когда в квартире бардак, но есть знак, что скоро все наладится, когда счастье нагрянет. А оно всегда только случайно, впопыхах, в пригородных поездах, в подъездах, немного на площадях, и вообще на открытых пространствах, где в глазном обзоре не помещается, расползаясь во швах, вроде бы маленький, но такой огромный, аллах, или бог, или как ты его называешь, это свое ежеминутное счастье. Класть бы, эти минуты в одну корзину, как в супермаркете на распродажах, вот этого пару, и тройку того, а этих всю пачку сразу, как понесем потом, после кассы, едва расплатившись за эти сырковые массы, пакетов не хватит, хотя руки всего две, и я не припомню, чтоб их не хватало тебе, не припоминаю — ни разу. Счастье — это огромная голова, в которой море бушует, как будто лаская свои острова, и если бы руки не были заняты тяжестью уносимого счастья, это была бы одна большая страна, которая так не хотела бороться, но время пришло, и стала.
Счастье — это вечер весны, тихий, нескромный и пьяный, даже когда это не ты, это все еще странно, все еще пенно, судорожно, невообразимо туманно, но по-прежнему нежно, по-обыкновенному важно. Счастье — это такая надежда на то, что больше не будет страшно.

А когда она напивается на какой-то из этих пати, чьем-то очередном двадцатилетии, дне рождения, свадьбе, или даже похоронах, никогда не бывающих кстати, в своих лучших единственных туфлях, синеньких, и без убийственных шпилек, и маленьком черном платье, выбирается из орущей толпы, у кого-то стреляя мартини, пепел в него роняя, а потом и его роняя, добирается до темноты окна, где над всеми мечущимися огнями, словно дынная корка зависает месяц над нами, вспоминает тебя и всю эту ерунду, что была между вами, и выманивает телефон, или номер, забытый, проебанный и начисто стертый из памятей, у кого-нибудь из друзей, что пришел вместе с ней, набирает тебе смс, путается, удаляет, заново жмет кнопку отправить, тут шампанское с пивом в голову ей ударяют, и она звонит.
Надо отдать тебе должное, в эти три с лишним ночи ты не спишь, будто ждешь чего, лунатишь там или тусишь, даже трубку берешь до второго гудка, будто ждал от нее звонка, номер чужой, не ее, но от нее звонка. Ты почему не звонишь? — медленно, пряно произносит она, вмиг трезвея на миг и понимая, что та стена, что секунду назад алкоголем еще была снесена, вновь воздвигнута, даже если он и не понял еще, что это звонит она. Ты там пьешь? Нет, я тут ни в чем не пьяна, я пытаюсь понять почему никогда, сколько б ни было выпито тобой или мной — я тебе звоню, от тебя звонков ноль?

Он молчит, будто в горле застрял снежный ком, что тут скажешь, когда жизнь вверх дном, у него есть работа, плохой сон и какой-никакой свой дом, с окнами, что выходят только во двор, с пустым холодильником и котом, и когда она звонит среди ночи, пьяная, вязкая, вопрошающая — знать бы, чего она хочет, он теряется, искренне недоумевая, что ей ответить, не раня, отсрочить все на потом, трезвая будет — забудет, и дай бог не вспомнит, посеет свой телефон, влюбится, переедет, только бы не отвечать на поставленный прямо, с размаху влепленный в лоб вопрос — ты ведь не любишь меня совсем? Я бы любил, только любить не дорос. Я бы звонил, да что-то сбоит мак ос, и номер из телефонной книги твой куда-то вирус унес... И даже если сказать ей напрямоту, собравши все силы свои, что вечно проблема, вечность невмоготу, мол, нет, не люблю, и знаешь, никогда полюбить не смогу, — она же напьется в хлам и тут же перезвонит. Поэтому он молчит, пока время целует свою тишину на линии между этих двух труб, по-отечески нежно в лоб, не разжимая губ, и слышит, как она успокаивается и засыпает на том конце, думает, утром снова проснется с кнопками на лице.

Вот такое письмо упало на корпоративную почту, я в восхищении:

бля, я же не слабак. я это уже точно поняла.
но почему так тяжко вот это. 

ммм, знали бы вы как приятно снова почувствовать это. вот с Настей не далее, как вчера говорили о том, как важно - чувствовать что-то. а это тем более. и вот оно наконец, я почувствовала. зиме свойственно отнимать чувствительность. холодеет снаружи - холодеет внутри. 
а надо было просто прореветься, хорошенько так, чтобы все вернулось на круги своя. почти наваяла новую главу мэнтиса, и чувствую как оно свербит внутри, и просится еще и еще. у Ахматовой была такая строка "бывает так: какая-то истома", и не успеваешь осознать, как перед тобой уже написанное, смотрит на тебя и улыбается тебе. 
я тут думала как-то, хорошо бы придумать такое местечко, куда бы можно было бы приходить, чтобы проплакаться. потому что это очень нужно иногда, но всегда и у всех это получается, и вообще есть возможность. у меня например нет такого места, где можно было бы спокойненько повыть. а вот было бы круто, так приходить в какой-нибудь салон, тебе дают билетик в комнату, где есть удобное кресло, плед, мороженое в холодильнике, куча салфеток, телек, по которому нон-стопом все самые груснявые фильмозы или мафон с грустнявыми песнями и тебя запирают там на часок-пару, одного, и ты выплакиваешь все, что есть. а если сделать комнату звуконепроницаемой, то еще и проораться можно. на такой случай, можно там и грушу повесить, с перчатками для биться в придачу. кому как удобнее - выпростать негатив и жалость.
но это так мыслишки.
а вчера я словила от одного человека это удивительное, что теперь могу нести дальше, кому-то другому, пока не иссякнет оно во мне, и мне опять не потребуется искать его снова.

я вам скажу одно - мне очень страшно, что мы как будто совсем не ценим это.
а это очень важное, и у нас его так мало. и когда я сама вдруг вспомню о том, 
что забыла про это, мне становится так невыносимо грустно, что хочется вычеркнуть
себя из живущих, и начать заново (ну, только если бы можно было так, но нельзя).
и хотя я понимаю, как никто, как никто другой, что это невозможно - ценить и беречь
это всегда, потому что мы люди, а люди устают, я все равно очень расстраиваюсь,
и каждый раз хочу вдвое, втрое - еще сильнее - любить это, беречь, ценить и 
делиться с другими этим. конечно, тепло, это и есть то, о чем я говорю, его и так 
мало, а скоро зима, почти зима, уже зима, - вот видите, как быстро все происходит,
а вы глупостями какими-то опять занимаетесь там, а не тем, что важно. дураки.

Вот дед наелся, обогрет, и закимарил, — сыт и сед, она ему приносит плед, и если в комнате аскет, она погасит свет.
Таков секрет мой, тайна — такова: моя тринадцатилетняя сестра безумно и несчастно влюблена. И день за днем, за годом год, она стареет и растет, и сериозность ее гнёт. Она танцует и поет, не вяжет больше и не шьет, лежит и жрет, ревет и ржет. Ей скоро двадцать один год.
Я говорю ей: Эй, сестра, мне кажется, ты не права, ничья вина, что влюблена, несчастной быть — твоя вина. И потому бросай хандру, иди на улицу в толпу, бери плакат "спасем страну", ори частушки королю,
он это любит. 

            Мистер Мэнтис отдыхает. Осень, и, несмотря на теплый октябрь, щедро одаривающий сад осыпающимися листьями разных форм и цветов, Артур Мэнтис закутан в плед с ног до головы, так, будто бы одна лишь голова его, отдельно от тела, покоится в кресле на груде одеял. Он сидит на террасе своего дома и наблюдает за играющими в саду детьми.   
            Еще утром они были обеспокоены, еще утром весь дом, благодаря им, стоял на ушах. В то утро они нашли у собаки, старой овчарки Доны, маленькое яблоко между подушечек лапы. Дона понимающе смотрела кухарке в глаза, когда та аккуратно извлекала яблоко из лапы, и приговаривала: "Спокойно, моя хорошая, спокойно". Ваза стояла рядом и гладила собаку по голове. Андрей сидел в своей комнате, и спустился только после того, как сестра сообщила ему, что с Доной все хорошо. За обедом он почти не ел.   
            Теперь же они тихи, видать сказалась усталость, сменившая утренний взрыв эмоций. Ваза увлечена игрой, но двигается нехотя. Андрей все больше теряет интерес и, будто бы умышленно, пропускает листья. С террасы ему удобно наблюдать за детьми, как и за опадающими листьями. Их нападало уже много, но, хотя деревья почти разделись, листья продолжают свой снисходительный танец. Снисходительный, но ничуть не печальный, ведь не они грустят — это дереву грустно, всякий раз, когда ему приходится терять свои платья по обрывкам, одно за другим. 
            Миссис Мэнтис уже не раз умоляла его прибрать в саду, чтобы позволить саду спокойно отходить к подступающему сну, и каждый год до этого он уступал ее мольбам, и до первого снега сад был гол и непригляден. Но не в этот раз. "Тебе нравится, что наши дети ковыряются там в грязи! Мисс Мэггот устала стирать за ними!" Нет, нет, в этом году он не уступит. Ему вот-вот исполнится 46, и, значит, наконец, он сможет насладиться осенью, пока она наслаждается им.  
            Улыбка щекочет его губы с внутренней стороны рта: "Ты помнишь? Ты помнишь, Артур? Помнишь, как это было тогда? Как было хорошо... Ведь все было точно таким же!"   
           — Деревья, — думает он.   
           "Да, деревья, — отвечает она, — они были больше, ты прав. Ооо, какими огромными они были! Хотя тогда они были младше".   
           — Как и я, — думает он.   
           "Как и все мы", — продолжает она.  
           "Почему бы тебе не поиграть с ними? Смотри, как им скучно. Ты мог бы зарыть их в листву с головой, им бы понравилось! И тебе тоже, Артур! Тебе, конечно, самому не зарыться теперь, но как бы они смеялись! Совсем как ты тогда, помнишь? У Андрея смех такой же звонкий, как у тебя, почему он так редко смеется? Артур, иди поиграй со своими детьми, сейчас же! Что ты сидишь в этих пледах, словно старик?"   
           — Я и есть старик! Самый настоящий старый пень.   
           "Глупости, Артур! Ты так давно не делал глупости, в этом все дело! Тебе просто нужно немного поиграть с ними, и тогда ты вспомнишь это ощущение, этот восторг и это счастье! Счастье от того, как шуршат листья под ногами, какие упругие на ощупь стебельки от кленовых листьев, сколько прожилок на этих листьях, если смотреть через них на солнце, и как, они пахнут, Артур, ты помнишь? Как же восхитительно они пахнут! А яблоки, помнишь? В той стороне сада раньше было больше яблонь, и этот аромат по осени наполнял все вокруг и даже попадал в дом. Помнишь, как ты любил просыпаться под этот аромат? Ты тогда, как угорелый, одевался и бежал в сад. Мама смеялась над тобой..."  
           — Их больше нет, — вспоминает он.  
           "Конечно, их нет. Их все спилили. Сначала заболело одно деревце, потом другое... И вот осталась только кислая алыча, которую не берет ни одна болезнь... Кому она нужна такая, кислая. Вот яблони были хороши. Артур, иди поиграй с Анд... "   
           — Мы накрываем на стол, милый, будем пить чай, — от неожиданного появления миссис Мэнтис улыбка перекувыркнулась, немного повисела на языке, зацепившись за него, но потом все же сорвалась куда-то в недра его горла, и тяжело шмякнулась на пол где-то в желудке.   
           — Я позову детей, — миссис Мэнтис вышла в сад.   
Мистер Мэнтис сидит на террасе своего дома и смотрит, как жена отчитывает Андрея за грязные коленки его штанов. Она, конечно, еще не заметила, как выглядят эти штаны сзади. Ваза спокойно и молча, не глядя на мать, отряхивает себя, а затем и брата.   
                "Какая она холодная девочка. Красивая, но бесстрастная. Какой же она станет, когда вырастет?  
                Пожалуй, Лиза была такая же, но у нее были веснушки, и смех. У нее был такой смех, что в серванте дребезжала посуда, когда Лизе было весело. Нет, Лиза была просто сдержанна. Ваза же холодна, как лед. И в кого она такая? Неужели в меня?"  
                "Конечно в тебя, — прошептала улыбка, пытаясь выкарабкаться из желудка. — Ты посмотри на себя: груда морщин на одеялах. Когда ты последний раз смешил ее? Когда ты показывал ей фокус, или рассказывал анекдот? О чем ты вообще говоришь со своими детьми, Артур?"  
           — О разном.  
                "Вот именно. Швейцар Карл и тот — любезнее с твоими детьми, Артур. Что с тобой случилось? Я помню тебя живым и подвижным ребенком, тебя дразнили дикарем и, помнишь, та соседская девочка, — кажется ее звали Летиция, она еще уехала жить в Россию, — она называла тебя бешеным. "Ти такой бешенай, Артуар," — говорила она и закатывала глаза, помнишь? Так что же, что с тобой стало?"  
           — Я постарел.  
                "Брось, перестань. Можешь говорить это кому угодно, только не мне. Если бы ты действительно состарился, мы бы сейчас с тобой не разговаривали, Артур. Ты сам прекрасно это знаешь."  
            Ваза и Андрей с охапками листьев переобуваются на крыльце. Миссис Мэнтис в очередной раз говорит, что листья в дом не попадут. Андрей начинает плакать, Ваза неодобрительно смотрит на мать. Она садится на корточки перед братом и что-то шепчет ему на ухо. Андрей отдает ей свой букет разнопестрых листьев. Ваза аккуратно складывает листья в две стопки возле крыльца, и затем берет брата за руку. На террасе отец останавливает их и спрашивает, почему Андрей плачет.  
           — Он переживает из-за Доны, папа, — вперед него отвечает Ваза.  
           — Почему ты отвечаешь за него? Он же не маленький и сам может ответить мне? М, Андрей? Что случилось?  
           — Маме не понравился мой букет, — отвечает мальчик, глядя на отцовские тапочки, торчащие из-под пледа.  
           — Андрей, ну зачем ты? — Ваза закатывает глаза, и мистер Мэнтис чувствует, как что-то подымается у него в горле.  
           — Ваза, не шуми, — он наблюдает, как по ее, только что спокойному и безразличному лицу, пробегает какая-то новая, незнакомая ему в ней, эмоция. Она прячет ее под кожей, под языком и за зубами, когда произносит:  
           — Pardonnez-moi, Père. Можно я пойду?  
           — Нет, погоди. Андрей, подойди, присядь, — Артур Мэнтис с трудом высвобождает из-под пледа свою руку, и приобнимает ею присевшего к нему на колени сына. — Послушай, не думаю, что мама знала, что этот букет предназначался ей. Ты сказал ей, что это для нее? Вот видишь. В следующий раз, когда надумаешь дарить девушке букет, сообщай ей об этом вовремя. Люди пока не умеют читать мысли друг друга, понимаешь? Чудно. А теперь иди умойся и садись за стол, мама приготовила вкусный чай.  
           — Хорошо, папа. — Андрей с шумом уносится куда-то вглубь дома. Мистер Мэнтис ежится, и рука прячется обратно в пледы, будто рано проснувшийся медведь разочарованно возвращается в свою берлогу. Он смотрит на дочь, та безучастно смотрит в окно.  
           — Ваза, — говорит он, глядя в окно в том же направлении, что и она.  
           — Oui, papa, — девочка по-прежнему не отрывает взгляда от окна.  
           — Оставим все лишнее, скажи мне, что ты сказала ему?  
           — Сказала кому, papa?  
           — Андрею. Что ты шепнула ему на крыльце?  
           — Что я шепнула Андрею, когда мы стояли на крыльце?    
           — Да.  
           — Я сказала ему, — лицо ее приобрело другое выражение, которого он также не знал у нее прежде, — я напомнила ему про Дону, папа.  
           — А что насчет Доны?   
            Девочка отрывает взгляд от окна, поворачивает к нему свое лицо, и глядя ему в глаза, осторожно и медленно начинает говорить:  
           — Андрей очень любит Дону, папа, и он очень переживал за нее сегодня. Пока мы собирали листья в саду я рассказала ему, что когда Доррис доставала у нее из лапы это яблочко, Доне было очень больно, но она не плакала. Дона уже старенькая, сказала я ему, но она не плакала, потому что она понимала, что это всего лишь маленькое яблочко, которое делает ей больно, но не настолько больно, чтобы она плакала у всех на виду. Вот, что я сказала ему. После этого он сказал, что решил, что больше не будет плакать.   
Мистер Мэнтис молчит и смотрит на дочь. Ваза вновь смотрит в окно. "Может быть, я ошибся? Может быть, все не так?" Ему кажется, что пока она говорила, щеки ее слегка покраснели. Хотя, возможно, это из-за того, что она вошла с улицы, и еще не снимала пальто.  
           — Я пойду, отец?  
           — Да, конечно. Я сейчас подойду.  
           — Конечно.  
            Мистер Мэнтис остается один. Он видит, как ветер разносит аккуратно уложенные стопки листьев по саду, — по своим местам. "Так-то лучше, — думается ему. — У каждого свой порядок. Кто-то собирает, а кто-то разбрасывает. И все счастливы своим делом".  
                 "Какой у тебя порядок, Артур? — раздается знакомый шепот. — Ты разбрасываешь или собираешь?"  
            В саду появляется Дона, она медленно подходит к дому и, немного задержавшись возле ступеней, взбирается на крыльцо, чтобы тут же развалиться, загородив своим собачьим телом выход и вход.  
            Их взгляды встречаются на секунду, но собака тут же виновато отводит глаза, как делает всегда, когда читает в человеческом взгляде эту грусть, с которой она не может справиться, с которой она не может помочь, ведь она всего лишь собака, — как стыдно, что она всего лишь собака, когда хозяин носит такую грусть во взгляде, — и ей кажется, что если она задержит взгляд еще на секунду, эта грусть просто разорвет ее собачье сердце.  
            — Если бы я знал, — отвечает он всем и сразу. — Что толку собирать? Что толку разбрасывать?  
            "Что толку дышать? Что толку жить? — вторит она ему. — Посмотри на своего пса. Вот она лежит прямо на полу на крыльце, и как ты думаешь, она счастлива?"   
            "Она грустит, ведь она стара и готовится к смерти, — думаешь ты, но черт возьми, Артур! Она грустна только тогда, когда видит, что грустно ее хозяину. В остальное время она счастлива, потому что она жива. И она чувствует, насколько она жива, как чувствует, насколько еще тепла осенняя земля, как нежны упавшие линялые листья, как вкусна еда и как добр хозяин. Из всех бед для нее есть только голод, холод, и недобрый хозяин. Для нее нет несчастья или грусти, разве что хозяйская грусть, которой ей никогда не понять до конца. А как понять грусть, когда такая чудная осень, и такая чудная жизнь?"  
            Дона медленно сходит с крыльца в сад и бесшумно плюхается прямо в груду листьев, возле куста смородины. Мистер Мэнтис не может найти свою трубку в кармане своего халата.  
            К чаю Доррис испекла вкусный пирог с яблоками, и аромат корицы, пока пирог несли в столовую, где все собрались, бросился носиться по всем комнатам, как непослушное любознательное дитя, только что въехавших жильцов. От домашнего тепла и горячего чая, дети раскраснелись. Миссис Мэнтис рассказывала последние новости мадам Катепилляр, оставшейся на чай. Обе смеялись, когда с террасы послышался грохот, а за ним раскатистый смех. Вбежавшая мисс Мэггот сообщила, что мистер Мэнтис, качаясь в кресле, упал с него.  

как замечательно в день борьбы за ликвидацию насилия над женщинами мне приснилось, как меня насилует какой-то мерзкий старый дед, при чем, судя по ощущениям и мыслям во сне - не первый раз, но я никуда не могла от него деться, как будто не было варианта, просто встать и уйти. ужасное ощущение на весь день, не могу избавиться от него никак. тошнотно, мерзко и страшно.

Пабло Пикассо сидит на матрасе,
Деньги закончились — задумал взять кассу.
Все стюардессы на Малерей-штрассе
Сбиваются с ног, ища мастер-классы,

Все официантки на Сакхумит роуд
Не получают на чай, чуя голод.
Пабло в ночи выбирается в город,
В сером плаще его кисти и холод.

Все старики, все евреи и дети
Шляпы снимают, Пабло заметив.
Пабло Пикассо стоя в сберкассе,
Вдруг вспоминает, что деньги в матрасе.

"Малая теплая речка впадает в большой океан,
Кто-нибудь обьясните ей коварный его обман,
Где-нибудь русло направьте, перекроите план,
Плотину постройте, спрячьте ее в стакан.
Если земля прекратит вращать левитроновый стан,
Кого испугать сумеют пещера или вулкан?
Пожалуйста, переверните теченье ее вспять,
Чтобы вернулась в устье, ее заждалась мать.
Ветер, закрой глаза ей, голову закружи,
Чтобы она растерялась; с озером подружи,
И расскажи, что не каждый
Ручей превратится в фонтан..."
Бредил в лесу умирая,
Заяц, попавший в капкан.

мне кажется, я какой-то неживой и ненастоящий человек. мне  так мало интересно из того, что происходит, из того, что всех интересует.
вернее даже мне так мало интересно - по-настоящему интересно из того, что вокруг. по большей части мне кажется это неважным и я могу без этого жить, но меня терзает эта неинтересность. постоянно терзает.
кажется, что я не живу, или живу не по-настоящему, не в полную силу, как могла бы, или как все живут. кажется, я все время везде опаздываю и все упускаю. упускаю саму жизнь. что я живу неправильно, впустую.
я начинаю что-то делать, и понимаю вдруг что я сейчас должна делать что-то еще, потому что времени так мало. очень мало. до-смерти мало, черт. как же вы все справляетесь с этим давлением. постоянным давлением, что жизнь уходит.
знаете, что я делаю, когда не выдерживаю гнета этих мыслей, о том, что я делаю сейчас что-то не нужное, что-то бессмысленное, что надо что-то делать полезное, надо делать еще, и еще, и еще - я расслабляюсь, и забиваю на все. и врубаю кино или ем. потому что я так не могу, как вы все. просто делать и делать, как робот. я не могу просто смириться и делать хоть что-нибудь, потому что жизнь одна и что бы ты ни делал, что  бы ты ни думал, время все равно будет идти, и ты все равно будешь приближаться к своему краю, своему концу.  я не могу как вы. мне нужно правильное.
но как только я нахожу правильное, я нахожу в нем изъян, и вижу что нужно другое. но правильного просто нет, и надо как вы - просто делать что-то, и это либо оправдается, либо нет. если да то да. если нет, - ты найдешь новое и начнешь заново. но время, чертово время! оно же пройдет, и его уже не будет, его уже не возвратить. мне уже никогда не будет 24, как и сегодняшних 25, этого 5 ноября, когда мне 25 у меня уже никогда не будет, черт черт черт а что я сделала за сегодня? написала пару заметок о кино, которое никто не смотрит, и которые никто не читает. посмотрела пару фильмов, без которых моя жизнь была бы ничем не хуже. что еще? что еще? ничего.
расскажите мне, какой я лентяй и бездарь. расскажите, как надо. или что у всех бывают такие периоды. расскажите, мне нечего ответить на такое, я даже спорить с вами не буду. не потому что я согласна с вами, а потому что, мне нечем это оспорить. потому что я допускаю такую возможность, что вы все прааавы, а я просто сижу вот опять выходные и праздники за компом, и мне не хочется выходить из дома и с кем-то встречаться. потому что мне нравится так проводить свои выходные. 
ну так ок, сиди тогда - скажете вы. главное ведь - чтобы нравилось самой тебе. да, да, да, скажу вам я, а теперь вернитесь в начало поста и прочитайте заново то, что вы видимо пропустили.

Originally posted by baron_myx at Может вы себя обманываете, и вам всё равно?!

          Вопрос, который на самом деле волнует тебя — кто я такой на самом деле? Вопрос, который действительно имеет для тебя значение потому, что ответ на него ты теряешь с такой же внезапностью, как и находишь. И это, знаешь, нечестно.     
          А ты — знаешь, ты же это  чувствуешь каждый раз, как это происходит с тобой. Когда ты встречаешь своего друга, и у него все хорошо, — лучше, чем у тебя, в каком-то из аспектов жизни (не во всех, потому что так не бывает), ну, например, в личной жизни. И ты такой сидишь, слушаешь, как он рассказывает про себя, удивляешься-хвалишь-киваешь головой, а сам параллельно думаешь: я мог бы быть на его месте. Я мог бы идти по той улице, или быть в том баре тогда, и встретить ту девушку, на которой он теперь женится. (Речь отнюдь не про зависть, если кто-то усомнится и заподозрит, речь о том голоске, который всегда где-то в фоновом режиме внутри головы что-нибудь несёт.)     
          Или, другие вещи, как типа съездить в Эквадор, или получить работу в Google — я мог бы быть на его месте, и так же сидеть и рассказывать сейчас про это свое достижение кому-то другому, какому-нибудь неудачнику. А ведь очевидно, что я неудачник, ведь именно я сейчас слушаю-киваю-хвалю-улыбаюсь, а не мне.    
          Кто же я такой, почему у меня этого нет? Почему я вечно по эту сторону, — сторону неудачников, а не там, где они все такие красивые и улыбчивые, получающие все, что они хотят? 
          И думая об этом, ты в какой-то момент понимаешь, или тебе повезет, и ты станешь свидетелем какой-нибудь такой сцены, которая покажет тебе, что они тоже в чем-то неудачники, или что просто и им иногда не везет.     
          Как если бы этот твой друг, что только что рассказывал о повышении, и большущих перспективах, которые ему теперь светят, получает входящий звонок, от своей матери, которая, оказывается, уже месяц просит его съездить на общую дачу и выкинуть старый хлам, потому что она стара и слаба, а он единственный сыночек, но он все время занят-занят-мам-перезвоню.     
          И вот она звонит ему, и ты слышишь, как она плачет ему в трубку, и видишь, как ему неловко, вдвойне неловко — перед тобой, потому что он понимает, что ты слышишь ее, и видишь его неловкость, и ею, потому что он действительно не сделал того, о чем она его просила. И ты чувствуешь, что и тебе становится неловко, что ты стал свидетелем какой-то приватной сцены.     
          Но в то же время, ты вдруг понимаешь, что ошибся, думая, что у него — в с ё  хорошо. Ты по одной из картин его жизни вдруг решил, что у него по всем фронтам все в порядке. А тут вылезла драная подкладка его роскошного пиджака, и ты понял, что не такая уж пропасть между вами, вы может быть даже равны — по общей сумме всех частей ваших жизней.     
          И ты выдыхаешь, и чувствуешь прилив сил, зная, что теперь ты все понял. Понял, что люди не делятся на крутых и лохов, а лишь на преуспевающих в этом, преуспевающих в другом, ну и, возможно, лентяев (хотя и в этом можно преуспеть).    
          А потом ты встречаешься с кем-то другим, и все повторяется снова. Потому что с тем было так, а с этим-то — иначе. Это же другой человек. У него и успех в другой области случился — там, куда ты все так хотел попасть, но вот что-то постоянно не получалось.     
          И ты опять сидишь и киваешь до тех пор, пока до тебя опять не дойдет то, что ты уже сто раз понимал, но почему-то переставал использовать. И так по кругу.    
          И так, пока жизнь не кончится. А что было? Что осталось? Что сохранилось, в конце концов?Хрень какая-то. И вот в этом-то и есть вся соль.     
          Ты никак не можешь понять, и поверить в то, что всем им — бомжам, моделям на подиуме, твоему соседу с двумя дачами и роллсом в гараже, новому парню твоей бывшей, хамке-продавщице в ларьке, таджику на стройке, или — простите — хачу в шестерке — им всем — т о ж е — бывает хреново от того, что как-то все через жопу опять. Что опять, о п я т ь, ведь-сколько-раз-уж-это-со-мной-было, я веду себя так, как я никогда не хотел себя вести, и когда замечал, что так делают другие — порицал, осуждал и ругал их за такое. Но я опять это сделал, и мне опять стыдно и тошно от себя самого. И в следующий раз ты — уверяешь, клянешься —     
о б я з а т е л ь н о  так не сделаешь. Вот ну стопудово.     
          То, что это сейчас "следующий раз" происходит, ты понимаешь только после того, как он произошел. И все по кругу опять. И так всегда будет. Потому что это все — одна большая хрень. А ты — человек, который  п ы т а е т с я, опять пытается что-то сделать, в чем-то преуспеть, чтобы кому-нибудь рассказать, чтобы кто-нибудь похвалил, покивал головой и поулыбался тебе, мол, ну нифига себе, ты молодец.     
          Ведь все ради этого момента, когда ты почувствуешь — всего на момент, потому что это самое краткое из всех чувств, похожее на счастье, которое невозможно удержать дольше мига, —  что ты что-то сделал правильно. Что ты — не зря. И всё — не зря. Момент оправдания собственного существования, — вот то, ради чего живет человек, который пытается.     
А это и есть ты.    
         We all are the hustlers in the struggle, не имеющие хорошего бокового зрения, и потому не видящие собратьев по хастле.     
          Или это всего лишь очередное самооправдание неудачника.    

Где же теперь? Ее секреты в запертом ящичке: старые веера из перьев, бальные книжечки с бахромой, пропитанные мускусом, убор из янтарных бус. Когда она была девочкой, у ее окошка висела на солнце клетка с птицей. Она видела старика Ройса в представлении «Свирепый турка» и вместе со всеми смеялась, когда он распевал:
Открою вам,
Что рад бы сам
Я невидимкой стать.
Мимолетные радости, заботливо сложенные, надушенные мускусом.
Не прячь глаза и не скорби.
Сложены в памяти природы, вместе с ее детскими игрушками. Скорбные воспоминания осаждают его разум. Стакан воды из крана на кухне, когда она собиралась к причастию. Яблоко с сахаром внутри, испеченное для нее на плите в темный осенний вечер. Ее изящные ногти, окрашенные кровью вшей с детских рубашонок.

         Мистер Мэнтис рассматривает свою ладонь. Множество перекрещивающихся линий удивляют его своим количеством. Когда он был ребенком, их будто бы не было ни одной. Теперь же ладони шершавы ими, и, кажется, если он проведет ладонью по оконному стеклу, оно сохранит на себе царапины. В линиях этих теперь уже не найти и не узнать его детские гладкие и мягкие ладошки, будто бы кто-то сшил и одел ему огромные, неудобные рукавицы, которые ему уже и не снять теперь.   
          Что же случилось с ними за все эти годы? Кто же тот неведомый невидимка, что мял и сгинал его руки до тех пор, пока не образовались эти складки разных длин и широт, свидетельствующие об исхоженных когда-то тропах? Но ему ли вспоминать о тропах тех, когда он не в силах признать даже маршруты их на картах своих ладоней. Никак совершилась ужасная ошибка, и отпечатались на нем пройденные другими пути, остались следы чужих стоп, искавших счастья, маршруты совсем иные, совсем не те, на которые ступала когда-то его неуверенная нога.  
          Мистер Мэнтис вспоминает детство. Он, большой и неловкий, всегда и во всем чувствующий себя неудобным, вспоминает себя маленькой крохой, сидящей на коленях отца, когда еще тот носил усы и позволял сыну дергать за них себя, пока читал книгу. Вспоминает сад, прилегающий к этому дому, которому посчастливилось засвидетельствовать лучшие годы его детства, юности и старости, —  сад, в котором всегда что-то мистическое и таинственное приключалось с ним, как только няня отвлекалась, а соседские мальчишки расходились по домам. Сад, в тени деревьев которого, было сыграно столько игр, выиграно столько сражений, и столько врагов было разоблачено, что теперь, вспоминая все это, ему кажется странным, почему столь сильные переживания прошлого никогда не оставляют следов на предметах, которые вызывают впоследствии те воспоминания, оставаясь при этом безучастными.    
          Каждый раз, когда он вспоминает отца той поры, он злится на эту свою детскую память, так внимательную к деталям: он помнит отцовские усы до последнего седого волоса, он помнит две грубые складки у рта, и по три морщинки у каждого глаза, когда отец улыбался ему, но он совсем не помнит его лица. Только когда он встречается иной раз со взглядом его, так искусно изображенном на всех тех портретах, из которых осталась, дай бог, пара, —  взглядом, направленным всегда на него по-отцовски сдержанно, но по-человечески добродушно, — взглядом, что единственный до сих пор мог рассказать об этом, давно уже опочившем, человеке то, самое важное в нем и о нем, что, и при живом отце, порой ускользало от самых утонченных наблюдателей; только когда он смотрит на его портреты, он как будто заново узнает в этом выцветшем лице того человека, который всегда просил своих детей называть его никак иначе, как тятей, и совсем не узнает того papa, каким положено ему было быть.      
          Так странно ему жить и быть таким, каким он вырос, возможно, совсем не таким, каким желал его видеть отец, и не просить и не мочь просить у него прощения за неоправданные его ожидания. Как жаль. Как жаль, что он не смог оправдать хотя бы это. Как жаль, что мы никогда не оправдываем эти ожидания, и никогда не просим прощения за это. Но должны ли мы? Должен ли он? Ведь он не вырос худшим из людей, или из поколения, или из своего рода. Он вырос и стал тем, и таким, каким и кем, ему надлежало вырасти и стать. Так к чему эта грусть? Откуда это чувство вины, возникающее каждый раз, когда он встречается взглядом со смотрящим на него с портрета отца, или когда Андрей смотрит на него, и, кажется, тоже пытается что-то понять, про него, про себя, про всех них.     
          Но разве не те, что ушли навсегда стоят у нас за спиной и смотрят теперь на нас, — те, в ком мы ищем одобрения или порицания, —  каждый раз, когда оборачиваемся, вдруг заслышав шорох безмолвия за спиной, — и никогда не находим даже следа их.   
          Кажется, стоит ему обернуться, как он застанет этого безмолвного наблюдателя, смотрящего на него, всегда и везде следящего за ним, когда он не видит, когда только почувствует на себе чей-то взгляд, и оглянется, но никак не может застать его, наконец, на своем месте. Кажется, стоит ему вдруг повернуть обратно и вернуться в комнату, или случайно зайти в одну из неиспользуемых комнат, как успеет он застать его врасплох, или напасть на след, по колыханию штор или скатерти, сумея уловить запах его одеколона, или узнать его затылок в затылке выходящего из комнаты через другую дверь. Из всех затылков на этой планете мистер Мэнтис живее всего мог бы описать затылок своего отца. Наверное, потому-то, он никогда не оказывается затылком выходящего, да и выходящего никогда не бывает, потому что мистер Мэнтис никогда не заходит в случайные комнаты.   
          Зато он часто вспоминает эти комнаты, принадлежащими отцу, во времена, смежные со временем отца. Трудно было бы теперь узнать тех юных сияющих красавиц в этих разваливающихся, дряхлеющих, апатичных старухах. Но только он помнит их прежними, и потому отношения их построены на взаимном уважении. И отношения эти для него куда прочнее и теплее, чем все другие связи, коими обвит он, как цветочный стебель может быть обвит паутиной трудолюбивого паука, — он привязан к этим комнатам, этим незамужним дочерям стареющего вдовца-дома, куда сильнее, чем был привязан к отцу и матери, чем привязан теперь к своей жене и детям. Особенно к своей жене и детям.   
          Некоторым людям не стоит жениться. Когда он ребенком наблюдал за своей маленькой матерью (это было удивительно для всех, кто знал это семейство, что у такой маленькой женщины, и среднего роста мужчины родился такой большой и впоследствии высокий мальчик), как она приходила к отцу, задремавшему в кресле в гостинной, и спящего его, гладила по волосам, пока он не просыпался, и они не начинали вполголоса разговаривать о чем-то своем, одним им понятном, на этом их особенном языке, который не был ему понятен ни в детстве, ни позднее, когда он подрос, и они состарились; он никак не мог взять в толк, как они, люди, настолько друг другу противоположные, и разные, сошлись и прожили вместе столько лет, никогда и ни в чем друг друга не виня, и не признаваясь друг другу в теплоте своей любви, но безумно и трепетно любя друг друга, боготворя детей своих, и радуясь всем, кто попадал в поле действия их чувств. И как странно ему было стоять возле гроба отца, в окружении всех его друзей, всех его родственников, всех знакомых его друзей, и их родственников, но без нее, которая не пришла хоронить своего мужа, потому как дома были дела, и их нужно делать кому-то, пока все будут на похоронах. Тогда ему было меньше лет, куда меньше, чем сейчас, но как тогда, идя домой с похорон отца, недоумевая и печалясь, он думал о том, что придя, спросит ее, как же так, мама? Как же так? Но придя, он обнаружил ее спящей в гостинной, в любимом отцовском кресле, и не спросил, а лишь присел рядом и гладил ее по голове, гладил до тех пор, пока она не проснулась и не улыбнулась ему той своей улыбкой, которую дарила обычно лишь своему мужу, и не произнесла вполголоса, тихо рассмеявшись: "Ты так похож на своего отца". Но даже теперь, спустя все эти годы, когда и ее самой уже давно нет в живых, он до сих пор не понимает, почему она не пришла его хоронить.   
          То, чем это является, совсем не то, что будут говорить об этом после. Мистер Мэнтис вспоминает тот ноябрьский вечер, когда он был простужен, и не смотря на то, что у отца был день рождения, ему не было разрешено покидать ни спальни, ни своей постели. Был жар, и оттого сами воспоминания об этом вечере окутаны фатой тумана, будто паутиной, которую все эти годы усердно ткал старый седой паук его памяти.   
          Отдельные картины, как дагерротипы, он может просматривать мысленно бесконечное количество раз. Он помнит то ярко-красное варенье, брусничное, или малиновое, — тут уже мысли начинают спорить с ним, —  в банке, наполовину опустевшей, стоявшей на столике, возле его постели. Он помнит, что капризничал и отталкивал руку няни, которая подносила ему ко рту ложечку с каплей варенья, смешанного с горьким лекарством. Он помнит, что знал, что его обманывают, и вместо того, чтобы сказать об этом, обижаясь и боясь, что его могут наказать за то, что он отказывается лечиться, он кричал на няню, и, с его легкой руки, ложки сыпались на пол одна за другой. Он помнит, как снизу ему слышалась музыка и смех, каждый раз когда открывалась дверь в его комнату, и входила няня, неся новую ложку. Помнит, какой жесткой ему казалась подушка, и каким тяжелым было одеяло, которое душило его, и сколько бы раз он ни сбрасывал его с себя, собрав все свои последние силы, оно вновь захватывало его в плен, и бой продолжался.   
          Он помнит, как пришел отец — нарядный темный фрак и облако вместо головы — и сел на край его постели.  От него веяло покинутым весельем, и там, внизу, с другими людьми, он только что от души смеялся над чем-то, чего ему —  кроватному пленнику никто никогда уже не расскажет. Теперь же отец был хмур, и это означало, что он недоволен им. К тому времени, как он пришел, вдоволь наревевшийся от обиды, уже всех сто раз простивший, и во всем покаявшийся в вечерней молитве, маленький мистер Мэнтис неудержимо погружался в сон, хотя из полудремы и подступавшей грезы, он все еще пытался сказать отцу что-нибудь, что заставило бы того улыбнуться и перестать сердиться. Но отец заговорил первым, и говорил о том, как нехорошо быть больным и капризным мальчиком, расстраивающим маму и няню.  
          — Отец, ты сердишься на меня? — спросил тогда мистер Мэнтис-младший. Отец некоторое время молчал, и чувствовалось, что он и не думает сердиться, а только еле сдерживается, чтобы не улыбнуться.   
          — Артур, ты помнишь, я рассказывал тебе о стране, в которой никто никогда не плачет, а все только улыбаются и смеются? Ты тогда сказал, что очень хотел бы побывать там. Я обещал тебе, что ты обязательно в ней окажешься, и даже, возможно, будешь там жить. Помнишь. Так вот, дело в том, что я сказал тебе неправду. Я говорил, что ее нет на картах, и на глобусе ее не найти, и это правда. Но правда и в том, что на самом деле, я не знаю, где она находится, и как туда попасть. И поэтому не смогу отвезти тебя туда. Ты расстроен? Не расстраивайся, малыш. Ты сможешь найти ее самостоятельно, если, конечно, не будешь болеть, — с таким носом, как у тебя сейчас, ты и до нашей кухни не сможешь добраться. Только здоровые и сильные мальчики могут найти эту страну, понимаешь? Ты спишь, Артур?   
          — Нет, сэр.   
          — Тебе нужно поспать, чтобы быть крепким и здоровым. Ты хочешь быть крепким и здоровым, как дядя Сэм?   
          — Да, отец, хочу. Я очень хочу быть крепким и здоровым, чтобы найти волшебную страну.   
          — Вот и славно. Значит, ты знаешь, что делать. А теперь спи.   
          Он пригладил взъерошенные волосы сына, и хотя Артур Мэнтис хотел сказать еще очень многое, но в тот же миг, как рука отца коснулась его головы, он погрузился в сон, где тут же оказался у ворот волшебной страны, в которой никто никогда не слышал про слезы.   
          Почему всегда что-то остается недосказанным? Почему вдруг вспомнится, рот приоткроется и голова повернется в ту сторону, где еще совсем недавно был скучающий от бестолковсти разговора собеседник, а его уже и нет там давно. И вот уже и досада, ведь вот они слова, те самые, которых так жаждалось и искалось — тогда, которые теперь так же чужды и нелепы, как те молчаливые паузы между ними. И это вечное разделение на тогда и теперь, соперничество между бегунами, что стоят на месте. Какая бессмыслица, какая нелепость.    
          Ведь в конечном итоге: время забирает все.    

друууги и другов други! очень нужна ваша помощь, помогите издать свою книжку :) всё, что нужно, это вступить вот сюда vkontakte.ru/raspechatat и проголосовать вот тут vkontakte.ru/topic-17924630_25141598 за Август, спасибо за перепост!

дружочки, в моем литературном конкурсе у меня финальное голосование здесь, и
я буду очень,
очень
благодарна каждому вашему голосу.
вот здесь , пожалуйста, оставьте все-все-все ваши голоса!

Давайте я объясню. Все дело в том, что я хожу дома в одежде. Ладно, ладно, чего скрывать, я и на улицу так выхожу. И даже в школу. Я везде хожу в одежде. Не это главное. Главное то, что под одеждой я абсолютно голый. Голый настолько, что даже родная мать удивилась бы, если бы при первом взгляде на меня, когда я младенцем только-только вылез из нее, ей кто-нибудь сказал, что я буду еще более голым, чем тогда. Это как если бы все мои органы валялись бы вокруг меня, или волочились за мной при ходьбе, кишки особенно, если бы все они не были завернуты в мою кожу, как в оберточную бумагу, или пищевую пленку, или что-то типа того. Так ведь со всеми, и с вами тоже так - мы все под одеждой голые. Но ведете себя так, да-да, и я тоже, так, как будто это в порядке вещей - быть голым и носить одежду. Это очень странно.

Это началось давно, когда я был маленьким. Ну хорошо, когда я был поменьше, чем сейчас. Мама запрещала мне выходить во двор поиграть, прежде чем я не надену свои штаны. Мама очень ругалась на меня, когда я выходил во двор в штанах, а возвращался без них. Она хватала меня за руку и выволакивала на улицу, где другие мальчишки еще продолжали играть, после того, как меня звали ужинать и я уходил. Она волочила меня прямо к ним, ставила на ноги, потому что я частенько не хотел идти и падал. Она ставила меня прямо по среди их игры, будь то вышибалы, или даже прятки, и громко на всю улицу спрашивала меня, где мои штаны. "Эндрю Адам Миддл, где твои штаны?" Именно так. И когда она говорила это, ее аккуратно уложенная в парикмахерской мисс Полли прическа начинала трястись в такт каждому ее слову, произносимому с нажимом и ударением. Мальчишки начинали смеяться, сначала над прической, потом над ней, но больше всего надо мной. Потому что каждый день, выходя во двор, я снимал свои штаны и выбрасывал их.

Как же я ненавижу. Штаны, конечно же, не маму. Ее, не смотря на все ее шлепки, угрозы и наказания, я очень люблю. Мне было 6 лет, когда я начал замечать, как смотрят на нее все встречные мужчины, когда мы шли с ней по проспекту или ели мороженое на бульваре. Да и сам я прекрасно знаю, какая она красивая, и потому, по-мужски прощаю ей ее капризы, выражающиеся, как правило, в поиске и надевании моих штанов, или доедании ужина.

С ужином, кстати, тоже бывают проблемы. Дело в том, что мой организм устроен иначе, чем организмы всех других людей на этой планете. Я совершенно не могу есть по расписанию. Бывает, что мне совсем не хочется есть во время завтрака, или когда я просто сижу за столом, и кто-то рядом ест. Но, спустя какое-то время, например, минут пять, или когда я выхожу из-за стола, я могу испытать такой нечеловеческий голод, что лучше бы никому не стоять у меня на пути. Иногда мне кажется, что если бы я знал наверняка, что это вкусно, и он был бы у нас на заднем дворе, или в холодильнике, я мог бы съесть и слона. Но мама никак не может понять особенности моего организма, и поэтому мы часто спорим из-за еды, во время еды. Когда-нибудь, возможно, когда я стану немного постарше, я объясню ей, в чем причина моих недоеданий и перекусов украдкой, и мы вместе посмеемся, вспоминая наши былые ссоры.

Поэтому мне кажется, что проблема с едой не так уж страшна, тогда как проблема с одеждой, и штанами в частности, имеет вселенскую важность. Одежда сама по себе не пугает меня. Я могу сколько угодно смотреть на нее и даже трогать, но носить... Почему я должен носить ее на себе? Все эти носки, рубашки, шапки, штаны. Я питаю огромную зависть ко всем девчонкам на свете, я знаю их секрет. Обычно мальчишки не любят девчонок, потому что те ведут себя напыщенно и много кривляются, с этим я согласен. Но я никогда не соглашусь с тем, что они все сплошь ничего не смыслящие глупышки. Это совсем не так, девчонки очень, очень хитры. А хитрость и глупость - две вещи не совместимые, или я ничего не понимаю в этой жизни. Девчонки очень хитры, если додумались носить юбки и платья, вы понимаете? Я видел эти юбки, они лишь слегка прикрывают ноги, и почти не касаются кожи, в то время как штаны - они обматываются вокруг ног, как змеи, пытающиеся задушить свою жертву или обездвижить ее, чтобы потом спокойно ею полакомиться. Это сводит меня с ума. И наполняет завистью, каждый раз, когда я иду рядом с мамой по проспекту в своих штанах, которые не могу при ней снять ни в коем случае, и навстречу идет девочка в юбке. Девочки все понимают, и всегда улыбаются, видя, что ты готов уже заплакать от того, как тесно тебе в этих штанах.

Один раз я пытался стащить у одной девчонки ее платье. Было лето, и девочки купались в пруду. Мы с моим другом Майклом подкрались к их лежаку и стащили их вещи. Это было очень опасно, потому что Майкл очень переживал и поэтому очень громко сопел, и девочки могли нас заметить. Мы схватили их вещи и бросились бежать. Но как только мы пустились в бега, Майк принялся кричать, что у нас получилось, Энди, у нас все получилось. И конечно же, девочки услышали его и стали громко визжать. Все бы ничего, мы почти уже добежали до парковых кустов, но тут нам навстречу попался мистер Джонсфилд. Он поймал меня за воротник, и спросил меня, этому ли учит нас господь, когда мы ходим в церковь. Я попытался вырваться, но он крепко держал меня за ворот рубашки, так что я возненавидел свою одежду еще больше. Майк подошел и встал рядом со мной. Мистер Джонсфилд, продолжая держать меня за воротник, спросил его, этому ли учит нас Господь, когда мы ходим в церковь. Майкл ответил, что нет, сэр. И тогда нам пришлось вернуться к девочкам, отдать им одежду и просить прощения. А потом еще и у Господа в воскресенье. Но это пустяки. Главное, что по дороге домой я выкинул не только штаны, но и рубашку с носками, решив больше никогда не доверять свое тело таким предательским вещам. Правда, мама в тот вечер особенно ругалась на меня. Рубашка была совсем новая.

Если бы я стал президентом, я бы отменил всю одежду. Я бы запретил кому бы то ни было одевать какую-либо одежду, чтобы все были свободны, и никого не ругали за то, что он свободнее другого. Тогда, я думаю, все были бы счастливы. Я бы точно был. Я бы бегал по лужайке возле Белого дома вместе с Майком голышом и был бы очень счастлив, что мама больше не может ругать меня за то, что я без штанов. Потому что все были бы без штанов. Это было бы просто прекрасно.

Но, чтобы стать президентом, нужно закончить школу, потом колледж, и университет. Нужно пойти работать и жениться. Это все займет просто кучу времени, когда мне придется ходить в штанах, носках, и прочей одежде. Это расстраивает меня очень сильно, настолько, что мама спрашивает меня за ужином, почему я не ем свой любимый запеченный картофель. И как ей объяснишь, что все это бессмысленно. Какой смысл в запеченном картофеле, или бисквите с какао, если впереди еще сотни, тысячи часов, чтобы покупать, стирать и носить одежду. Столько времени впереди и все зря.

И вот он я, Эндрю Миддл, 9-ти лет отроду, сидя за ужином в столовой нашего дома на Райтсайд стрит, доедая безвкусный бисквит, запивая его остывшим какао, могу поделиться с вами лишь одной вещью, которую я уяснил за всю свою 9-летнюю жизнь. Хотите узнать, что это? Конечно же, вы не знаете, о чем речь, иначе, вы бы, закрыв уши ладонями своих рук, и громко распевая "Мэриленд, мой Мэриленд", быстрее страуса умчались куда подальше, только бы не знать этого. Возможно, в Тихуану, или поближе к Великому каньону. В любом случае, я уже начал говорить, и пока мама домоет посуду у меня есть еще время как раз на пару слов. Большего мне и не надо. Я открою вам эту тайну, она не моя, но так уж получилось, что я в нее посвящен. Готовы? Так вот, слушайте: во всем этом мире, от Атлантики с одной стороны и до.. другой ее стороны, в самой гнусном углу западно-европейских развалин, и на огромных светлых австралийских равнинах, за окном вашего дома, и даже у меня под мышкой - нигде, ни на капельку, ни на молекулу, ни на крошечный кусочек такой молекулы - нет никакого смысла. Ни-ка-ко-го. И самое главное даже не это, а то, как вы будете жить дальше, с таким знанием в вашей голове. Что вы будете делать, вы знаете?
Ну, вы пока думайте, а я так вот собираюсь спать. Забыл сказать, мама не выносит, когда я не засыпаю вовремя.

Дорогой друг,
в этот ясный солнечный день (непременно оцените иронию уже в начале письма), спешу поздравить вас с очередным праздничным днем в вашей жизни. Праздничным его можно назвать не потому, что это день вашего рождения, о нет. Его можно считать таковым потому, что это очередной новый день вашей жизни, и как и многие другие, те, что позади, и, конечно же, те, что впереди, в волнении замерли за дверью, ожидая встречи с вами, как и все они, несущий вам радость жизни, возможности и новые впечатления.

Не могу не заметить, что день этот отмечен в этом году выходным днем, и, как мне кажется, это неслучайно, уже потому, что таким образом он являет собой подарок вдвойне. Это не только новый день для подвига, это день, который вы вправе не делить ни с кем, с кем не хотелось бы его делить, как и не тратить его на занятия, коими не хотелось бы вам заниматься сегодня. Потому вы можете провести его так, как захочется вам (смею напомнить, что так вы можете провести и все другие дни, те что впереди, конечно же, но все же, выделим этот как особенный).

В этот день я хочу пожелать вам освободить свою смелость, и совершить какой-нибудь особенный для такого дня подвиг, поступок, шаг. Сделать что-то, возможно привычное, как-то иначе, по-новому, так, чтобы сделанное, само удивилось вашей щедрости - хотя бы по уделенному ему времени - вашему времени. Не стану лишний раз напоминать вам, как это важно для всех других - получать ваше великодушие, проявляемое в оказанном вами внимании и времени.

Сегодня я так же, могу поблагодарить вас за когда-то подаренное и мне ваше внимание и время, поверьте я ценю это, как никто другой, потому что знаю им цену. Надеюсь, цените и вы.

Друг мой, сегодняшний день улыбается вам, входя в гости к вам и предлагает кратковременную дружбу свою, поскольку большим ему никогда уже не обладать, и это все, что у него есть. Теперь оно ваше. Поймите, именно сегодня вы можете покорить Эверест, или переплыть Ла-Манш, можете прыгать по лужам нагишом, или водить старушек через дороги, и вдоль дорог, пока они не закончатся на улице, упрятавшись по домам... Вы можете сегодня делать все, что угодно, и возможно, я излишне настойчиво повторяюсь в этом, и вы уже поняли мою мысль.

Я перейду к основным пожеланиям, дабы не отнимать у вас и без того уже занятого времени.

Я вам желаю, мой друг, я вам желаю.
Дышать этим воздухом, удивительно свежим, какой возможен только в сентябре. Он напоминает свежесть мартовского воздуха, но в нем нет той новизны и цветения, свойственного весне, но есть эта осенняя осознанность и радость осознания того, что лето закончилось, а значит и тепло, и близится зима, а значит и холод, но несмотря на это, именно сейчас, осенью, в сентябре, вы знаете, что так уже было, год назад, и два, и десять, и значит, впереди вас так же ждет тепло, и новое лето. И именно этим так вкусен это воздух, именно этим он по-своему свеж.

Я вам желаю, мой друг, любить.
Без этого, мы с вами не были бы теми, кто мы есть. Без этого и не будем. В наши преклонные года, нас с вами уже не удивишь рисованными надписями под окнами дома, мелом да на асфальте, где хмурым прохожим их стопами стирать и стирать день изо дня. О нет, мы с вами ведаем уже те выдыхающиеся пузырьки, будто бы от дешевого французского шампанского, коими наполнены наши сердца без какого-либо повода, просто так. Мы с вами уже обладаем тем знанием, отсутствие коего у иных, так забавляет нас иногда, случайно подсмотренное на эскалаторе в метро: любить - это не значит кого-то, как не значит обладать - кем-то. Любить это всего лишь настрой души (напомните мне при случае спросить у вас, верите ли вы в души, а то память моя уж изменяет мне), ощущение и даже, если хотите, мировоззрение.

Это мысль, которая украдкой, но настойчиво, будит нас по утрам, заставляя вылезать из-под одеяла, влезать в платья и брюки, и заваривать чай.
Это слова, которые вырываются из нас, когда встречаем своих друзей, или родителей, или когда смотрим некассовый фильм, и читаем бесплатную газету в метро.
Это руки, которыми мы отрезаем себе кусок белого хлеба, чтобы намазать его маслом и посыпать сахаром, или которые мы тянем для знакомства с неприятным человеком, которыми вдеваем нитку в иголку, или поджигаем сигарету. Руки, которыми мы обнимаем друг друга, притягивая друг друга к себе, поближе, к сердцу, потому что именно так и можно почувствовать, что кто-то еще - тоже - знает про любовь.
Это глаза. Глаза, в которых вы можете увидеть то, чего не делают руки или слова, да-да, в глазах, если присмотритесь, вы увидите ту самую мысль, о которой говорилось чуть ранее, а если увидите, тогда уже все поймете и вспомните, если вдруг позабыли, о чем я тут толкую.
И можно до бесконечности долго перечислять все ее воплощения, хотя сама бесконечность - наиточнейшее ее проявление, а посему не забывайте любить, мой друг, ведь без этого мы ничто.

Я вам желаю понять, дружище. Ведь знать, это лишь первый шаг на пути к истине, понимание - ставит вас прямо перед лицом ее, если возможно употребить в отношении истины понятие головы и ее лица. Я желаю вам понять, как прост мир, и как мало он изменился с тех пор, когда мы с вами были всего лишь молекулами, не желающими делиться друг с другом своими атомами. Мы прошли столь долгий путь сюда, в двадцать первое столетие не для того, чтобы понять, что все это было бессмысленно. Мы пришли сюда, чтобы осознать этот путь, как наше достижение, но только во временном значении, куда меньше - в своем развитии. Мы все такие же, мы почти не изменились, ну разве что формы сменились, и мода теперь иная. Но мы те же, и мы одинаковы. Никто не стал умнее, никто не стал выше, или стройнее - мы все те же, если обязательно нужно как-то нас обозвать, то пусть останутся пресловутые души (нет, правда, не забудьте мне рассказать, верите ли вы в души). И эти души - и есть то главное, что только и имеет значение, отнюдь ни одежда наша, или форма бровей. Не статус - в обществе ли, вконтакте ли, нет, нет. Только то, что есть внутри нас там, куда никто, никогда не доберется, даже острейшим из скальпелей, или микроскопом. Только то, что мы сами лишь изредка можем уловить в себе, промелькнувшим, как тень в боковом зрении, или солнечный зайчик (мне по-прежнему крайне жаль, что день этот не выдался ни на секунду солнечным, каким мог бы быть). Только то ядрышко, зернышко, начинка, что где-то внутри нас там, глубоко-глубоко, только оно и имеет значение в конечном счете, если вдруг этот счет когда-либо приключится с нами. И это зернышко, и эту начинку, мы должны, день изо дня, растить и удобрять, чтобы выросло внутри нас оно большим и стало светом, на который смогут слететься все другие мотыльки, отовсюду, со всего света, решив, что вы тот самый главный свет, к которому они всю жизнь стремятся, хотя на деле все мы - светящиеся во мраке мотыльки. Это наша задача, таков наш план и уговор, и что бы ни потребовалось для этого - бежать, падать, вставать, вновь нестись куда-то, не зная куда и зачем, но все равно бежать вперед, снова падать, разбиваться в кровь, ранить себя и даже других, снова вставать и снова падать, падать, падать, и вставать, - все это, мы должны делать, потому, что это и есть жизнь и цель. И смысл, если вам угодно.

Я заканчиваю, и напоследок, я пожелаю вам еще немного любви, и терпения. Терпение, на мой неуклюжий взгляд, и есть та сила, которой нам всем порой так не хватает. Согласитесь, будь у нас эта суперспособность, мы были бы счастливее, поскольку были бы мудрее. Все всегда сбывается, вы знаете, мой друг, все-все-все, но мы никогда не можем этого дождаться и принять. А ведь могли бы.
Вам я желаю мочь.
За сим прощаюсь, от всей души, еще раз здравлю вас и родителей ваших,
Ваш утомительный друг,
Марта.

"<..> Жалеть их за то, что они влюблены? Да разве за такое счастье жалеют? А коли страдают любя, так то по собственной их глупости, когда по-детски путают еще любовь и обладание.
Жалеть их за то, что не влюблены? Так это не жалости достойно, а лишь презрения.

А ежели считаешь ты себя человеком, равных коему по уму и во всем свете не сыщешь, твое обязательство перед всеми ними, другими, принять аскезу, и отойти от мира светского в дали безлюдные, сроком в сорок дней и ночей. Ежели после этого сумеешь ты вернуться, и вернувшись, останешься при том же мнении об уме своем, следует покинуть свет на срок, дольший сорока дней. Потому как, каждый человек во всем свете, хоть раз да помышлял о всемировом владычестве, ввиду огромного своего ума. И каждый второй получал тому опровержение. И лишь каждый десятый из тех вторых смог оправиться после него.
Так будь умнее, не будь умным. <..>"

дружочки, я вас буду доставать до октября же, и в октябре тоже чуток вот здесь голосните за меня плиз плиз
это такой литературный конкурс, в котором я очень очень хочу выиграть

я говорила, что буду участвовать в конкурсе, ну вот я и участвую:

вот здесь очень прошу проголосовать за "Август, Проза, Marta Muller"
(для пользователей vk.ru)

спасибо большууущее)))

Жил-был мужик с леса. Жил он в лесу и была у него борода. Борода была такая огромная, что когда кто-то встречал в лесу этого мужика, то думал, что это снежный человек, доселе в тех краях невиданный, или мох. Мужик с леса и сам пугался всякий раз, когда встречал кого-либо в лесу. Лес был ему домом, а когда встречаешь кого-нибудь, не званного у себя дома, всегда пугаешься.
В лесу было ему хорошо, когда-то давно построил он себе шалаш из веток под старой сосной, но пожив в нём пару лет, сильно простудился. Чихание его разносилось на всю округу так, что птицы взмывали с веток, кроты выскакивали из нор, а белки выпадали из дупел. Потому, дабы не беспокоить всех других лесных жителей, к которым питал он глубокое уважение, какое только можно питать к иным домочадцам, он построил себе дом на дереве, где и жил последние лет двести.
Надобно сказать, с тех пор, как он появился в лесу, и как отболел простудой, животные обитатели леса опасались его. Возможно, ввиду обильной его бородатости, или же потому, что любил он поговорить с собой вслух. Животным, конечно, такое не свойственно, и они всякий раз, как попадался им навстречу мужик, или как заслышат поблизости несвязное его бормотание, обходили его стороной и всячески избегали его.
Но однажды случилось так, что маленький птенчик, неугомонный и голодный, до того довертелся в своем гнёздышке, в ожидании мамы-совы, что выпал, и попал аккурат на муравейник. И, хотя птицы с насекомыми того леса водили приятельские отношения, птенцу грозила опасность стать частью муравьиного обеда. Но в это время, по счастливой случайности, мимо проходил мужик, рассеяно волоча за собой свою бороду. Он услышал, как пищит птенчик и увидел отряд муравьёв, что направлялись к нему ровным строем. "Да ё-маё!"- воскликнул мужик сквозь бороду и бросился к птенцу. Птенец был спасён и выхожен, сначала самим мужиком, а затем и с помощью его мамы-совы, которая, узнав про эту историю (в лесу все новости разносятся быстро), стала прилетать в его домик на дереве, чтобы проведать своего малыша. Когда птенец поправился, он подрос, и первый свой полёт совершил прямо из того домика, к всеобщей лесной радости. И после этого животные обитатели признали мужика своим и зажили они одним большим семейством.
Так они и жили: жаворонки прилетали будить его по утрам, зайцы провожали его к реке, бобры и дикие селезни плавали с ним в реке, волки и лисы брали его с собой на охоту, белки таскали ему грибы и ягоды. Иногда приходили лоси, но поскольку лоси не очень-то любят общаться, приходили они просто поздороваться, а потом уходили.
Проводя с лесными соседями всё своё время, мужик научился понимать их языки и общаться с ними. И так он прожил в лесу много-много лет, и совсем было забыл, откуда он родом и как туда попал. Ему стало казаться, что он всегда жил в лесу, в своём домике на дереве, среди деревьев и животных. Он всегда купался в реке, пил из родника, ел грибы, всегда понимал птичий язык. Всегда он был так бородат и всегда у него были две лыжные палки, которые он использовал при походах в горы. Он забыл про свой родной город, который так красив был в закатном солнце, и про свою семью, которой дорожил больше всего на свете, свою старенькую мать, и своих маленьких детишек. Свою школу, в которой проучился, и которая потом стала его работой, он забыл и её. Он забыл свой банк, в который ходил каждую последнюю пятницу месяца, чтобы получить своё жалованье. Он забыл бакалейную лавку, в которой всегда покупал продукты к ужину, и даже забыл ту милую продавщицу, что каждый раз обсчитывала саму себя, давая ему сдачу. Он позабыл, кто такой Евгений Алексеевич Назаров, ведь теперь он был просто мужиком с леса. Он позабыл всё-всё своё прошлое, оставив в памяти только настоящее - только тот момент, который происходил с ним сейчас. Сейчас, когда он рыбачил в реке. Или сейчас, когда уставший от длинного дня, засыпал под пение соловья. Только так он постиг, наконец-то, чего ему так не хватало в той, прежней его жизни, которая теперь стала чьей-то чужой. Только так он обрел самого себя, которого, как оказалось, у него раньше не было.
И именно таким, молчаливым, бородатым и просветлевшим, он и вернулся однажды домой, к своей жене, которая всё это время ждала его из магазина, куда он вышел за хлебом минут десять назад. Он зашёл в квартиру, и на пороге полной грудью вдохнул пряный аромат приготовленного ужина. Навстречу ему выскочил Саша, его старший сын, показывая отцу нарисованных только что медведей, сидящих на поляне и пьющих чай из бабушкиного сервиза. Мужик из леса присел перед сыном на корточки, обнял его одной рукой, и, глядя ему прямо в глаза, сказал: «Молодец, сынок. А теперь сходи в магазин за хлебом».

В целом, этот путь напомнит тебе переход между двух станций, между Площадью революции и Театральной, откуда берет начало тот уклон поверхности, по которой несутся они, обгоняя друг друга, шаг за шагом, все увеличивая скорость, по мере того, как уклон становится все круче, все отвеснее, и оттого они так стараются, и потеют, и под их ногами ручьями струится их пот, что еще более усложняет, и еще более скользким делает путь их, но они бегут и бегут, упорные, вперед и вверх, и никто никого, и никто ничего не видит, кроме пяток очередного обогнавшего, что удаляясь, все еще ударяют по твоему нерасторопному подбородку, да и разве что боковым зрением иногда успеешь уловить, как еще один подскользнулся, сорвался, умчался куда-то вниз и назад, куда не оборачиваться, не оглядываться, и не смотреть, чтобы там ни было, чтобы ни манило и не звало туда, откуда возвращаются они гораздо реже, чем падают, падают, падают.